Дорогой А. И.

«Самовар» доставил громадное удовольствие. Теперь, раз уж мы вторглись в область так называемой «национальной специфики», где я чувствую себя весьма неуютно, выскажу тебе мнение нашего друга Мартина Густаво Галбиатти. На днях у нас с ним была дискуссия на эту тему, затянувшаяся далеко заполночь. Он сейчас в Канаде, и мы ведем довольно оживленные разговоры по «скайпу». Он меня ободряет и проводит маленькое исследование местных нравов. Просвещает меня насчет моей новой Родины. Ну, что сказать:  много похожего, но еще больше разного. Народ весьма странный, с которым трудно свыкаешься, но привыкнув, уже не отвяжешься. Мне не по нутру сущности, не люблю «национальные черты», но кое-что из этого всего полезно знать. Попытаюсь, перевести его текст, - как ты знаешь, он  тонкий знаток местного менталитета.  Прислушаемся внимательно к его словам.

                                                               ***

Румынский менталитет иерархичен и расплывчат. Он иерархичен в том смысле, что неэгалитарен и расплывчат, поторму что место человека в определенной иерархии определяется его местом в обществе вообще. Такая иерархичность подрывает организации, будь это частные предприятия или государственные учреждения, поскольку последнее слово всегда остается за руководителем. Румынскому менталитету чужда идея делегирования полномочий.

Менталитет  румын не структурирован: разногласие по какому-то поводу автоматически переносится на личность. По этой причине внутрипартийная сплоченность очень слаба.  Малейшего разногласия достаточно, чтоб исключить человека из партии или даже вызвать раскол в ее рядах. Шеф - он всегда и всюду шеф: немало среди них тех, которые заставляют своих подчиненных выполнять различную работу у себя на дому, а что касается военных, они всегда имели покорную рабсилу в лице подчиненных им призывников.

Психология румын индивидуалистичная и личностная, поэтому несогласие подчиненного с идеей, высказанной равным по положению лицом, воспринимается как личная неприязнь. Несогласие с мнением вышестоящего начальника расценивается как прямое неподчинение. По этой причине, возглавляемые румынами организации, будь то государственные учреждения или предприятия, новаторством не отличаются. Заседания, все без исключения, бесплодны. Какие-то продвижения вперед возможны лишь при общении с глазу на глаз, которые между равными позволяют сохранить лицо, а отношения между начальством и подчиненными, в  отсутствие иерархической обстановки, становятся приятельскими. Румынскому менталитету присуща авторитарность. Им важно знать, какое место они занимают в коллективе – начальствующее или подчиненное. Поэтому они не способны работать сплоченной командой. Они также не доверяют учреждениям, которые действуют с французской бюрократической медлительностью, централизованной и бесполезной. Румыны предпочитают знакомое лицо в каком-то учреждении, которое… Это «Нет ли у тебя  кого-то знакомого?!» пронизывает румынское общество снизу доверху и определяет все – от банальной замены удостоверения личности до самых крупных коррупционных скандалов. Успех в бизнесе невозможен без явной или скрытой политической поддержки. Политические партии в Румынии ни что иное, как разветвление приятельств, группировок, экономических интересов; у них нет определенной идеологии. Члены набираются путем кооптации сверху или внутри партии. Вхождение или продвижение кого-то в политике зависит не от его приверженности той или иной идеологии или цели, а от силы и положения в обществе, которыми он обладал до вхождения в партию. Вышестоящие или местные партийные органы оценивают положение и влияние лица в обществе, затем следует его кооптация. По этой причине очень часты расколы. Поскольку власть индивидуальна, возникает и процветает феномен «политического туризма»: влиятельные облеченные властью лица кочуют из одной партии в другую.  Румыния, которая в средневековье не имела святых, а при коммунизме идеологии, никогда не выпестует политиков,  способных верить в идею или, на худой конец, понимать такие концепции как «либерализм» или «социализм». Румыны ни во что не верят.

Если судить с точки зрения соотношения «всеобщее - частное», румыны никогда не мыслят на основе всеобщих всеми признанных принципов, а на основе данных, конкретных, сиюминутных, индивидуальных обстоятельств. Поэтому, в том, что касается соблюдения сроков, контрактов, они ненадежны: возникают условия, которые изменяют условия контракта, возникают элементы, которые препятствуют соблюдению сроков. Из всех законов румыны соблюдают лишь законы тяготения. Они прощают друг другу нарушения законов, списывая это все на годы коммунистического прошлого: нереальные законы, неприменимые директивы приводили  к лживым докладам о рекордных урожаях и показателях, к хищениям на заводах и сельхозкооперативах. Государство выступало обезличенным противником, и обмануть его не считалось аморальным, поскольку государство само было самоуправным монстром. Законы румыны нарушают и во зле, и в добре.      

До 1945 года, пролетариат в Румынии был немногочисленным, а сама она была преимущественно аграрной страной. Существующая промышленность развивалась по большей части в Трансильвании. В Мунтении, и особенно в Молдове - промышленность была создана коммунистическим режимом, который взрастил и преданный себе пролетариат: он привел людей из села, дал им работу, жилье и более легкую жизнь по сравнению с жизнью их  родителей. Поэтому в Румынии не было развито диссидентство. Оно возникало лишь там, где пролетариат был развит еще до становления коммунистического режима, и обладал развитым классовым сознанием. Польская «Солидарность» возникла на судоверфях Гданьска (бывшего немецкого Данцига из бывшей Восточной Пруссии) – ее создавали не интеллектуалы. Когда в Румынии начались более массовые волнения, они вспыхнули в старых промышленных центрах, которые были индустриализированы до начала коммунистического периода. По воле случая, и Гданьск, и Брашов с Тимишоарой были немецкими или испытавшими сильное германское влияние, городами.  Группа «диссидентов интеллектуалов» была придумана западными кругами масс-медиа, а их раскрученная рекламная известность в разы превышала их реальную политическую значимость. Этой гиперболизированной рекламе способствовали заграничные друзья румынского или иного происхождения, знание иностранных языков и способность излагать свои мысли на бумаге. Некоторые из них, подобно Константину Нойка или Николаю Штейнгардту оставили свои мемуары о годах, проведенных в политическом заключении, совершенно лишенные интереса и симпатии к рабочим и крестьянам, которые были гораздо многочисленнее и сидели в тюрьмах по тем же причинам. Элитарность румынской интеллигенции ХХ века оказалась губительной для развития гражданского общества: после 1989 года попытки некоторых  иностранных  фондов развить гражданское чувство, были восприняты одним – двумя культурными кругами.

P.S.: По поводу интеллигенции, о которой в последнее время столько разговоров, выскажу некоторые мнения в связи с неспособностью румынской интеллигенции выработать критическую позицию и особенно, о неспособности критиковать власть.

Традиционно сложилось так, что румынская интеллигенция никогда не испытывала влечения к левому образу мыслей. Левая мысль всегда расценивалось (и расценивается) как «мышление оккупационное». Румынской интеллигенции присущи некоторые основные черты, которые, впрочем, можно найти у элит многих восточноевропейских стран: то, что она действует на основе корпоративного начала, начиная от создания собственной сети до принципов деятельности по типу картеля. Румынская интеллигенция не только сыграла роль авторитета в области культуры, но и предъявляла претензии на моральный авторитет в области политики, и в обществе. В Румынии периода коммунистической власти, когда среди интеллигенции весьма многочисленными были  выходцы из «здоровых социальных слоев», даже в годы самых жестоких репрессий общество знало, кто такие «истинные интеллигенты». Немалая их часть до сих пор живет былой славой того периода, происхождение которой сейчас выводится из межвоенной поры. Местная интеллигенция это, скорее всего, форма «привилигенции», которая использует власть в целях сохранения своих привилегий.

Однако, всем этим интеллигенция поставила себя в положение самозванки, оно лишает ее законности. Самозванство состоит в следующем: хотя в частной жизни она относилась к режиму критически, в общественной жизни  принимала молча (и не совсем) все дарованные этим режимом привилегии, не пытаясь выразить по отношению к нему свое критическое отношение. В посткоммунистический период ей удалось блестящим образом доказать свою несостоятельность, или изъясняясь на языке новой идеологии, свою непродуктивность и неприбыльность. Она, во-первых, не сумела внести свой вклад в создание действенной оппозиции, выработку эффективного критического дискурса, и в создание гражданского общества. Все свелось к жестам типа: «я был на Университетской площади» или к освоению приемов потребления западных грантов и фондов. Во-вторых, с приходом во власть «наших ребят» (т. е. тех, которым оказал поддержку интеллигентский истэблишмент) несостоятельность оказалась разорительной: многие интеллектуалы при весьма сомнительных обстоятельствах  оказались на руководящих должностях, и полностью отказались даже от намеков на критический дискурс. Они продолжили компрометирующую игру поддержки властей с позиций «критически» настроенного интеллектуала, в то же время входящего в структуры этой самой власти.

Другая форма самозванства – это способ использования антикоммунистического дискурса.  Даже если этот антикоммунистический дискурс содержит немало истин, он основан на самозванстве, поскольку они произносятся и присваиваются в такой период, когда они уже не несут никакой критической нагрузки, более того, им подменяются цель, роль и проблематика самого критического дискурса. Вместо того, чтобы вопрошать, мы сегодня осуждаем и разоблачаем. Вместо исследования последствий старой идеологии для современного общества, мы создаем контридеологию. Исчезнувшей коммунистической идеологии противопоставляется идеология другая – антикоммунистическая. Она не предполагает ни малейшего риска, а одну лишь чистую прибыль. Великая трагедия румынской интеллигенции состоит в том, что подобными поступками она себя дискредитирует, а все эти разговоры вокруг «коммунизма - посткоммунизма» сводятся, на самом деле, к одной насущной проблеме: неспособность интеллигенции занять критическую позицию по отношению к власти и господствующей идеологии момента, каким бы этот момент не был.

Финансово-политическая власть очень быстро раскусила оппортунистическую стратегию интеллигенции и разыграла с ней эту карту. Она выделила ей некое символическое и финансовое вознаграждение, хотя, по правде говоря, ее в очень малой степени волновали настоящие проблемы науки, образования и культуры и т. п. Свидетельством этого являются мизерные бюджетные ассигнования, отпущенные этим отраслям.

Один из твердых принципов румынского интеллектуального истэблишмента корпоративной выделки выражается в том, как он может сгруппироваться и высказаться (или промолчать) когда на кону судьба «наших людей», невзирая на  то, наши в политике или в области культуры. Тут же трубится общий сбор на защиту дела картеля «румынская интеллигенция». Ошибки «наших людей» (подчас грубейшие) мы замалчиваем или находим подходящие смягчающие обстоятельства. «Бетонное» правило интеллектуальной корпорации гласит: независимо от того, что они натворили - они на правильной стороне, а правильная сторона – это, естественно, «мы».

Теперь, раз уж мы все равно занялись этим опытом субъективной картографии, перейдем к новой румынской буржуазии. У нее есть несколько проблем. С одной стороны, она в большой части вышла из среды бывшей номенклатуры, а с другой стороны, она соответствует старому принципу, который гласит: «не спрашивайте меня про законность моего первого миллиона». Каждый «собственник», конечно же, хочет забыть свой «первородный грех». Но самое сложное в том, что  буржуазия не может определить свои интересы и выдвинуть жизнеспособный проект для себя и для общества. До сих пор она практически находилась в состоянии дикого первоначального накопления капитала. Надо сказать, во-первых: нравится нам это или нет, но мы живем в обществе, где единственными ценностями являются юридические нормы и цена. В этой игре нет места морали. Она сводится к принципу: “If you are so clever show me your money” («Если ты такой умный, почему такой бедный?»). Олигархи с Дымбовицы тоже поняли простую вещь: чтобы обеспечить себе спокойный сон, надо скупить политическую власть и масс-медиа. Они и будут скупать – пока им позволит это кошелек и закон. Кошелек позволяет, и им остается лишь изыскать способы игры на грани фола. Так что у этих ребят под рукой целое войско по-королевски оплачиваемых адвокатов-крючкотворов, которые способны найти лазейки, позволяющие обыграть систему.

В Румынии сделали себе баснословные состояния и за это их никогда не привлекут к ответу, те, кто «знают, по меньшей мере 400 относительно законных способов, как заработать миллион». Уверяю тебя, что наши парни знают гораздо больше способов законного воровства, чем мы можем себе вообразить. Слушая их, могу отметить один единственный изъян: удивляюсь, как спокойно они спят и не мучаются изжогой. О какой свободе мы говорим? Никогда не следует забывать, что у свободы тоже есть цена: иногда мы ее платим, а иногда - требуем. Со времен Адама и Евы срабатывает то же немудреное правило: системы меняются, но компромиссы неизменны.

Что касается отношений между интеллигенцией и новой буржуазией, можно отметить феномен, типичный для  всех бывших коммунистических стран: никто иной как интеллигенция «с пеной у рта» проповедует «рыночную экономику. Но, несмотря на это, в последнее время заметна важная перемена: интеллигенция стала не нужна ни власти, ни буржуазии. Буржуазия, куда входит, разумеется, и политическая элита, поняла, что не нуждается в интеллигенции, разве что в форме декорации. Интеллигенция стран Восточной Европы, включая и нашу, оказалась в парадоксальной и циничной ситуации. Она была востребована партией-государством – той, против которой боролась, и оказалась больше ненужной буржуазии,  за которую боролась.

Партия-государство нуждалась в интеллигенте, по этой причине она отводила ему привилегированную роль. Он мог вести пропаганду (или контрпропаганду) способствуя, тем самым, созданию современного государства, пусть и коммунистического по своей форме. В новых исторических условиях, весь пропагандистский механизм и развитие государства перешли в ведение технологий масс-медиа, а ключевыми фигурами стали эксперты, менеджеры. В этих областях интеллигенту может быть отведена лишь маргинальная роль.

Предлагаю на этом остановиться и немного сменить тему. Такого рода тексты перемещают меня в век XIX-ый,  и я чувствую себя не очень уютно.

                                                           Крепко обнимаю, Василий Андреевич"

Глава IV: http://www.enews.md/articles/view/119/