eNews  вот уже несколько недель публикует отрывки из новой книги румынского писателя Василе Ерну «Последние еретики Империи». Сегодня мы предлагаем вниманию читателей интервью c этим, на наш взгляд, интересным и спорным автором, которое он дал для сайта hotnews.ro. На русском языке публикуется впервые.

-Дорогой Василе, ты приехал на «новую Родину», как пишешь в последней своей книге  "Последние еретики Империи"  (ed. Polirom, 2009), в 1990 году, из "необъятной и великой страны " – СССР. Так что же  ты сегодня считаешь своей родиной и как чувствует себя бывший советский гражданин в роли румынского гражданина?

-В жизни есть много вещей, выбор которых нам неподвластен. Это данность. Страна, в которой мы родились, язык, на котором мы говорим, родители и т.д. Жалею ли я, что родился в СССР?  Нет. Даже очень доволен, что прошел такой жизненный опыт в той стране.

Иногда спрашиваю себя, как ребенок: где бы предпочел жить, если у меня был выбор? Существуют несколько мест, которые я просто обожаю, но это, скорее всего, книжные места. В действительности, и они, наверное, обычные.

Мало стран могут конкурировать с проектом СССР. Рассматривая его издалека и оценивая его понимающе, думаю,  его можно назвать одним из самых удивительных мест. Там накопилось столько опыта, столько трагедии и счастья,  что возникает смешанное чувство.

Империи притягивают, какое бы насилие там ни творилось. Мне кажутся интереснее феномены трагедии. Нравятся, конечно, и комедия, и юмор, и ирония,  все-таки, я южный человек с русско-еврейско-валашским юмором, который всегда пускаю в ход, но ничего нет более сложного, чем трагедия. Трагедия и бедность более интересны для писателей, чем счастье и достаток. Правда, бывало, нам надоедало строить коммунизм, но мне и построение капитализма тоже надоедает. Счастье, к которому мы стремимся, не зависит всецело от благосостояния, богатства или идеологии. Это сложная история,  я мало пишу о счастье в моей книге.

-То, о чем ты говоришь, попахивает мазохизмом. Хочешь описывать свои страдания?

-Нет. Хочу сказать, что мы должны быть более гибкими в понимании и избавляться от клише. Страдание, несчастье никогда не исчезают, а лишь трансформируются, обретают другие формы. Общество, в котором мы живем, очень хорошо научилось скрывать страдания, красиво их упаковывать. Меня раздражает эта история с эффективностью, о которой все время говорит новая власть, я не хочу быть эффективным, мне не нужны вилла, самая дорогая машина, самый дорогой катафалк, - мне нужно время для размышлений о скрытых сторонах жизни. Между мной и новой властью существует глубокое непонимание: в то время, когда она строит славный капитализм и борется за сиюминутные ценности, Ерну позволяет себе роскошь задавать вопросы, и притом очень неудобные.

Поэтому я счастлив, что жил в СССР и  видел славу и падение этой империи. Я знаю как никто другой великие трагедии того времени, которые до сих пор пробую понять и проанализировать. Первая моя книга повествует о повседневной жизни нашей великой Родины того времени. Но в один прекрасный день моя Родина исчезла, а ведь любая смерть носит печать трагичности, даже когда умирает враг.  В этом посткоммунистическом контексте я поехал учится в Румынию: я родился в семье, где говорили по-румынски. Это были годы большого национального пробуждения в моем регионе.

-Какой была Румыния в девяностые годы?

-Очень больной, истеричной, лишенной способности к диалогу. Все кричали и никто не слушал. Но к тому времени я уже пережил перестройку – феномен, который нас вылечил от истерики. Сначала мне было очень трудно принять расхождение между Румынией из моей головы - романтичной, книжной - с  Румынией в глубоком смысле. У меня было тогда откровение: недостаточно знать язык, культуру, историю страны, чтобы понять ее. Чтобы ощутить ее органически, надо в ней жить, иметь ежедневный опыт в ее реалиях. Оказывается, Родина, как и язык, изучается и познается ежедневно, особенно в детстве. Так что  для меня Румыния - это Родина, как язык, выученный в уже зрелом возрасте. Но я изучаю ее ежечасно и, уверен, лучше быть ее гражданином, нежели "патриотом".  В Румынии, как и в Бессарабии слишком много патриотов и слишком мало граждан.

-Ты приехал в Румынию, прогулялся по Яссам, Тимишоаре, Клужу, Бухаресту… Где же тебе нравится больше всего?

-Да, я сменил несколько городов. В каждом меня ожидала новая жизнь. Очень интересно переезжать. Я всегда завидовал моим друзьям-евреям  - той легкости, с которой они меняют место проживания. Но это хорошо, когда переезжаешь по собственному желанию, а не из-за давления извне.

Однако обратите внимание: не путайте перемены, о которых я говорю, с действующим уже 20 лет механизмом смены города-работы. Сменить город - это не значит сменить должность и офис. Все города-офисы одинаковы. Это лишь форма симуляции изменений: на самом же деле, люди ничего не меняют в своей жизни, может,  лишь лист в трудовой книжке. Так же обстоят дела и с сумасшествием путешествий. Дух первооткрывателя был заменен на дух туриста. Феномен туризма можно сравнить с известными советскими консервами "Завтрак туриста",т.е. все одинаковы, на один вкус. Едем поглазеть на то, что уже знаем, по уже установленным маршрутам. Ненавижу этот ритуал.

В Румынии очень интересно, потому что здесь чувствуется наличие разных культур и влияний. Яссы, например, тихий, располагающий к мышлению город со своим молдо-славянским оттенком. Клуж - самый консервативный город страны: румыны пришли сюда довольно поздно и до сих пор борются за присвоение его истории. В Клуже все еще имеется большое сообщество венгров, давнейших жителей города. Это чувствуется на каждом шагу. Нужны лишь глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. А Бухарест... Я открыл для себя Бухарест и люблю его за то,  за что другие его ненавидят. Это самая "восточная" столица Европы, что делает его особо привлекательным. Мы не должны бояться Востока, как не должны слишком идеализировать западный элемент. Каждый имеет свои преимущества и недостатки.

Борьба между Востоком и Западом, конфликт этих двух великих культур не имеет религиозных или культурологических корней и не состоит в конкурентной борьбе за материальные ценности. Это борьба между двумя абсолютно разными способами управления временем. Дивная эта история со временем... Кишинев, например, притягивает своим накопленным опытом "периферии Империя". К сожалению, сейчас мы  наблюдаем начавшийся процесс разрушения этой специфики. Это происходит и на Кавказе, и в бывших азиатских республик. Эта проблема меня беспокоит.

- Первая твоя книга - "Рожденный в СССР" - вызвала большой интерес, огромное количество комментариев, литературных наград и переводов на другие языки. Как я понял, она уже третий раз издается,  значит, дебют был удачным. Думаешь что и "Последние еретики Империи" будет иметь такой же успех?

-Удача - дело относительное. Она приходит и уходит раньше,  чем поймешь, что это такое? Было бы идеально не попадаться на ее удочку, не принимать ее близко к сердцу. Мне хватает самоиронии, чтобы уберечь себя от звездных амбиций. Конечно, приятно когда читают и комментируют твою книгу, переиздают ее и переводят на разные языки. Успех книги зависит от очень многих неизвестных. Когда писал первую книгу, даже мои близкие не воспринимали это всерьез: оставляешь работу, сидишь и кропаешь что-то, а ведь тебе не уже не 20, а 35.

Несколько добрых лет я проработал в книжной индустрии,  привык досконально анализировать культурологические феномены.  Люблю также строить теории и давать пространные объяснения. Меня сильно раздражает чуть ли не слепая вера в PR&marketing&management-технологии. Все больше народа верит в то, что деньги и технологии общения и продажи решают все. Я бы сказал, что в области культуры они так мало решают, что можно отказаться от них в их современной форме. С моей точки зрения, эти технологии абсолютно неинтересны и туманны. Посвятил им две главы в моей новой книге.  А суть в том, что искусство и культура, по своей сущности, противорыночные продукты, или скажем вслед за Гройсом, что они в авангарде экономики. Потому культура не очень то и функционирует по рыночным принципам  - так,  как написано в учебниках Котлера.

-Ты заговорил о PR и в нескольких главах жестко критикуешь индустрию PR&marketing&management. Утверждаешь что они новые политруки, новые пропагандисты. Не боишься, что обидишь пиарщиков, маркетологов и менеджеров?

-Да, этот социальный класс эквивалентен политрукам из старого режима. Это люди, не производящие в классическом смысле “tehne” и  “poesis ”, т.е. материальные блага и идеи. Эти люди налаживают связи, в то время как я против них. Представители этой индустрии и мои сторонники - это два антагонистических класса, если можно так выразиться. Но хочу, чтобы меня правильно поняли: я не говорю что общество не нуждается в людях, имеющих организаторские способности и знающих, как наладить общение. Нет. Сколько существует этот мир, общество нуждалось в них. Моисей, например, был хорошим организатором, менеджером, как говорится сегодня. Но у него были большие проблемы на уровне общения, потому он и использовал коммуникативные способности своего брата Аарона для переговоров с Фараоном.

Хочу привлечь внимание к двум важным вещам. Сперва пробую показать что PR-технологии изначально должны были создать некие техники манипулирования, превращающиеся в перспективе в социальные модели, способствующие благосклонности общественного мнения к заказчику, который был бы порождением общества, а не "невидимых инженеров". То есть, то, что мы сегодня видим, - социальная модель, продиктованная лабораторной социальной инженерией. PR-щики  думают, что несколько социальных дизайнеров могут манипулировать миром.

Второй момент связан с идеей продуктивной работы. Ее порождают контакты и иллюзии. Это своего рода симуляция работы, она не дает то, что должна дать. С уверенностью утверждаю, что 70% из всей этой индустрии - большой обман и, де факто, банальное мошенничество. Это класс,  который живет на колоссальных денежных суммах, будучи на самом деле социальным паразитом. Но система нуждается в таких паразитах, потому что они самая сильная армия сегодняшнего режима. Я узнаю деревянный язык ее проповедников. Они имеют точно такую же социальную функцию,  как и бывшие политруки и номенклатурщики коммунистического режима.

- У тебя есть повод для радости, тебя начали переводить…

-Ох, эти переводы стали новой “fata Morgana” румынской литературы. Быть переводимой и получить Нобелевскую премию - одержимость румынской литературы. Но, по моему мнению, по сути, это ошибочные цели.

Проблема с Нобелем частично уже решена - через румынку Херту Мюллер. Переводы - это интересный и важный аспект, но второстепенный в литературном дете. Перевод книги или книг писателя и его выдвижение на внешний рынок - это прежде всего проблема маркетинга. Она предусматривает целую цепочку механизмов: продаваемый сюжет, агрессивный и диверсионный пиар, личное позиционирование, связи с влиятельными людьми, фонды для перевода, экономические и культурные группы интересов и т.д. Давайте не будем хмелеть от холодной воды: эстетическая ценность книги не имеет первостепенного значения в этой игре, но это не означает, что оно не важно. В этом нет ничего плохого, потому что это глобальные правила сегодняшней игры. А игра должна обязательно проводиться: надо перевести и продвинуть побольше румынских названий за пределы нашего пространства.

К сожалению, мы мастера бегать по ложным дорожкам. Будем же осторожны, чтобы не попасть в ловушку, думая, что перевод и публикации наших писателей за рубежом как-то повышает значимость нашей литературы или в какой-то мере помогает выпутаться из  трудной ситуации,  в которой находится наша литература и литературный рынок. Это ошибочно. Литературная ценность и ситуация, в которую попала наша литература, не имеют никакой связи с переводами. Они могут лишь маскировать проблемы, с которыми мы сталкиваемся. Публикация книг наших писателей за рубежом важна, но для нас она должна остаться второстепенной. ICR делает хорошее дело в этом смысле, имеет хорошие переводческие проекты. Делает то, что надо делать. Но проблема румынской литературы и нашего литературного рынка состоит в другом.

Меня очень интересует румынский читатель, потому что пишу на румынском языке. Меня интересует и культурное пространство Республики Молдова, потому что в большинстве, и они читатели румынской литературы, и они сталкиваются с теми же проблемами - мы вместе дополняем единое культурное пространство. Кстати, это очень важный рынок, полностью игнорируемый нами. Меня интересует еще русское культурное пространство. Я какой-то мере являюсь и его частью,  держу с ним связь, пробую писать и там. Хочу стать писателем,  который работает на всех трех культурных рынках. Остальные зоны второстепенны, для меня они имеют, скажем так, символическую важность. Чтобы стать большим писателем на западных рынках, нужно больше, чем хорошо писать, но это длинная история. Один мой персонаж развивает целую теорию на эту тему и говорит, что для того, чтобы иметь великую и значимую литературу, надо сначала иметь сильную армию. Современное оружие намного сложнее и круче чем когда-то.

-Значит, ты пишешь для людей из твоего культурного пространства, пишешь и о проблемах,  с которыми они сталкиваются. Правильно говорю? 

Если перефразировать Дарио Фо, я бы сформулировал свои творческие убеждения примерно таким образом. Где власть, там и политика. Где политика, там и притворство. Где притворство, там и много лжи. Где царит ложь, появляется недовольство. Где недовольство, там и боль. Где боль, там и страдание. Где страдание, там и трагедия. Где трагедия, там и одиночество. Где одиночество, там и творчество. Где творчество, там и протест. Где протест, там и свобода. Где свобода, там и жизнь. Где жизнь - появляется и артист. Там где артист, к сожалению, появляется и Власть. Вот заколдованный круг, в котором живем. А искусство -  не фабрика по изготовлению метафор, как у нас проповедуется. Искусство творит смысл с помощью метафор,  смысл спасает, а спасение -это преимущественно политический жест.

-Некоторые утверждают, что в твоих книгах чувствуется ностальгия по СССР и коммунизму. Как ты это объясняешь?

 -Мне надоела эта история. Я знаю, что некоторые критики, как Д.К. Михэйлеску,  приводят меня в качестве примера «ностальгирующего писателя» всякий раз, когда появляется подходящий для этого случай. Симона Сора, очень сообразительная девушка, которую ценю, в рецензии к первой книге говорит о риске моего подхода и моих взглядов на реальность, утверждая, что это "опасная книга",  а «ностальгия опасная вещь", и т.д. Когда я был еще застенчивым парнем, не имел  опыта в данной области, пробовал защищаться. Не хотелось разрушить грезы критика из "прекрасного нового мира". Теперь я стал намного раскованнее в этом смысле. Да, я ужасно ностальгирую, но не бойтесь, я не высасываю кровь из клонов и клонированных капиталистических умов... или, так сказать, делаю это не так часто... Кто вправе решать, что хорошо и что плохо? Почему запрещается ностальгия? Что,  доминирующая сегодня идеология запрещает это чувство? Критики вовсю кричат, что ностальгия  - это "плохо и опасно". Это меня выводит из себя. Коммунисты запрещали одни типы человеческих чувств, капиталисты другие. Ностальгия, любовь и ненависть, дружба и отчаяние - это человеческие чувства, мы не можем жить без них. Я уже сказал и готов повторить: если исключим из литературы ностальгию, тогда останемся лишь с "фабриками и заводами", с их  материальной поддержкой. Моя "Мадлена"  - это убогий советский туалет... ну и в чем же проблема?

Ностальгия - это чувство, которое зависимо от времени, от памяти, от смысла и никак от идеологии. Ностальгируем по тем временам, но не по капиталистической или коммунистической идеологии. Только фанатики и тупицы могут ностальгировать по идеологии. Да, у меня было фантастические детство и отрочество, которые случайно "имели место быть" в СССР. Не хочу, чтобы нынешние политруки переписывали мою память и ставили запрет на ностальгию. Лапы прочь от моей мечты! Она не продается...ух...все... разгорячился и просыпается во мне вампир... У меня не дрожит верхняя губа?

 Перевод eNews

Фото ссайта http://danutm.files.wordpress.com/2009/12/vasile-ernu-partizanu1.jpg