-Если уж ты вспомнил о вампирах,  то в "Последних еретиках Империи" ты утверждаешь, что все мы тоже разновидность вампиров и что существует борьба между "вампирами" и "остальными", а также, что "Дракула" - одна из самых лучших книг о нашей географической зоне...

-Я играюсь с другой формой культурной картографии и с другими типологиями, нежели те, что сегодня используются. Очень интересно, что такой тип, как Стокер, который никогда не был в наших землях, описывает здешних людей по сведениям из энциклопедий и английских книг. При всем том это одно из самых точных описаний того, что здесь есть: на работу Стокера не влиял прямой опыт,  у него нету эмоций. Обожаю этот аглийский подход. Для меня роман "Дракула" - одна из самых лучших книг об определенных типах культур и их конфликтов. Эта лучшая книга о наших отношениях с Западной Европой. Есть что-то особо интересное в этой истории.

- Однако мрачная картина... И что нам тогда делать? Отказываться от кредитов, воевать с банками? Думаешь, одна твоя книга может что-то изменить?

-Нет, книги не меняют мир. Но они могут помочь это сделать. Я провоцирую с хорошо определенной целью, хочу заразить вирусом механизмы клонирования мышления. Когда все завоевано, когда сражение проиграно, когда враг всюду и везде, остается вопрос: "Что нам делать?". Если подумаем и поймем, что происходит вокруг, то мы должны решить что нам делать? Сотрудничать, подчиняться или возмущаться? И если выберем один из этих вариантов, то как мы это сделаем?

На данный момент, у меня нет волшебных решений, но я все-таки оптимист. Я твердо верю, что мы должны снова выдумать утопию. Человечество без утопии мертво. Смерть утопии - это исчезновение будущего, а когда исчезает будущее, фактически исчезает актуальность/реальность. Человек должен снова научиться мечтать, чтобы не потерять настоящее. Только машины не мечтают. Утопии принесли много страданий, но от них мы никак не отделаемся. Сегодняшняя идеология проповедует "смерть утопии". Нам запрещается мечтать, выходить из рядов, потому что социальный механизм проводимый этой идеологией является фактически очень примитивной и тавтологичной социальной моделью. Я сейчас работаю над новой моей книгой, которая займется мечтами, особенными мечтами.

Я возвращаюсь к другой важной теме из книги "Последние еретики Империи", которая, как я заметил, обеспокоила и возмутила многих. Это своего рода тема, которую объявляешь в первой книге и развиваешь во второй: между двумя режимами - коммунизмом и капитализмом, не существует существенного различия, они отличаются лишь терминологией. Я не сторонник ни одного политического режима. С ними я в состоянии борьбы и взаимного контроля. У меня нет иллюзий. В политике не существует "наших". По отношению к политической власти, я в постоянной ссылке. Да, для меня коммунизм и капитализм - два режима с разными репрессивными формами: один имеет механизмы политического давления, другой - экономического.

Существует одна очень интересная книга, опубликованная в одном из журналов после того, как коммунисты осудили сталинизм на ХХ съезде КПСС - "Один день из жизни Ивана Денисовича" Солженицына. Так вот. Тогда началось построение самой сильной схемы интерпретации коммунизма. Твердое ядро. Хорошо. Вот я вам говорю, что настало время для другой  схемы интерпретации, надо попробывать оценить режим и по-другому. Почему нет? Я не прислушиваюсь ни к одному Центральному Комитету, не нахожусь ни на какой политической оси. У меня есть подозрения, что существовали и другие интересные зоны и интересные группы, которые имели особо сильный эффект в  определенных зонах, вот я и работаю с этой темой, прибегнув к двум моим любимым авторам - Ильфу и Петрову. Но я их читаю не в комическом ключе, а в политическом. На данный момент работаю над особо дорогой для меня главой - "Один день из жизни Остапа Ибрагимовича Бендера", героя двух знаменитых романов Ильфа и Петрова. Схема одолжена у знаменитого и интересного мне философа Бориса Гройса, который рассказал мне о ней несколько лет назад. Меня интересовало, каким образом некоторые механизмы продерживаются без того, чтобы вступить в сговор с властями. Об этом широко повествую в книге.

Коммунизм, как и религиозные государства, строится на словесных основах, а капитализм на цифрах, т.е на экономической основе. Это две разные вещи. Вот почему комунизм нуждается в интелектуалах,  которые  еще сохраняют как-то свою ауру в коммунизме  (позитивную или негативную), в то время как в капитализме они становятся банальными производителями товаров. Я пробую доказать это в данной главе. Тот, кто знал, как обвести вокруг пальца режим, был спекулянтом и "сектантом", а никак не диссидентом. Как это?

Если мы сейчас живем в метрическом мире, где языку отведена лишь коммерческая функция, нам надо найти другие механизмы для борьбы и противостояния. Коммунизм пал не из-за экономических причин, а из-за "лингвистических". Язык режима потерял свою силу, появился новый тип смысловой инфляции. Теперь, чтобы актуальный режим растворился, его "язык" должен потерять смысл. Например, инфляция цифр, т.е. денег, может быть очень опасной для его жизни.

-То есть, ты хочешь сделать героя из спекулянта? Или я ошибаюсь?

-С моей точки зрения, Бендер был интересен, потому что доказал и показал, как можно обмануть самый грозный коммунистический режим. Я придерживаюсь мнения, что он победил коммунизм: воры и спекулянты победили коммунизм, а не диссиденты. Конечно, присутствует в этом и доза романтики, я пишу  не научные тексты, а литературные. Я работаю со смыслами, не с научными истинами.

-Однако, внимание! Я показываю субверсивную, то есть, подрывную,  роль Остапов в коммунизме, но и предупреждаю что сегодня они стали опасными и неинтересными, потому что они уже не соблюдают элементарных правил "сыновей лейтенанта Шмидта". То есть у них уже слишком много способов экспроприировать фонды, не имеют нет никаких слабостей перед Уголовным Кодексом, перед государством. Они сами практически стали Государством. Сегодня кража уже не носит субверсивного характера как при коммунизме, а означает легитимизацию позиции власти и имущества.

При коммунизме кража считалась рискованным политическим жестом, а не экономическим. Сегодня кража - это форма труда, которая приносит максимальную прибыль, и которая, при небольшом везении и поддержкой целой армии юристов, становится "легальной". Аморально ли спрашивать о "первом миллионе"? Сегодняшний румынский Остап ответил бы мне: " И это вы называете кражей? В таком случае, наши концепции на жизнь диаметрально противоположны". Я удивляюсь, что у этих людей не растут крылья.

-Наверное, многие обидятся на тебя, что ты вот разрушаешь легенду о диссидентах. Следовательно, ты поддерживаешь идею, согласно которой "не Дойна Корня, не Сахаров или Солженицын победили и открыли путь новой власти после падения коммунизма, а бесстрашные сыны лейтенанта Шмидта". Не боишься, что у наших дежурных антикоммунистов длинные руки?

-Страх - это не лучший ингредиент для мышления. У меня большое уважение к диссидентам, особое почтение ко многим из них, хотя пришлось немного помять в моей книге. К сожалению, при новом режиме они потеряли свой смысл. Надо все переосмысливать. Они уже история, но из этой истории надо кое-что выучить. Циничный и трагичный парадокс заключается в том, что старый коммунистический режим, против которого они боролись, в них нуждался: именно они были в силе легитимизировать или делигитимизировать его. А  новая капиталистическая власть, за которую они боролись, не нуждается в них, они нужны только лишь как товар и декор. Оказавшись в такой  трагической роли,  многие интеллектуалы капитулировали и согласились быть "маленькими торговцами" идей и текстов. Теперь они сидят за прилавком: некоторые продают стиральные порошки, другие машины, а третьи - тексты. Как можно изменить эту ситуацию? – постоянно  спрашиваю я себя в книге.

Диссиденты - одна из самых интересных групп старого режима. Но рядом находятся и другие, не менее важные: воры, "сектанты", культурные группы, и т.д. Коммунизм может быть прочитан и по схемам психиатров, как это делает Ион Виану, продавцов, как делает господин Флореску. Думаю, что не должно быть монополии на интерпретации, и могу твердо утверждать, что самая большая часть схем толкования должна быть изменена, не  оттого что изменились смыслы событий или потому что мы стали другими. В истории все осталось на своем месте: смыслы остались теми же, дела теми же,  меняются лишь схемы интерпретации. Сколько существует этот мир, человек сталкивается с одинаковыми проблемами: рождается, любит и ненавидит, борется, побеждает и теряет, строит и разрушает, рожает детей, поднимает дома, города, учреждения, дает жизнь и убивает, уходит на кладбище и теряется в архивах. Вот недавно выдумали современный аппарат, который создает постоянную иллюзию новизны. Мы ежегодно меняем компьютеры, телефоны и сети интернета и верим, что меняется мир. Но в сущности, ничего не меняется: перейти от 386 к Pentium, или от iPhone к какой-то другой технологии - это еще не означает существенного изменения, а лишь степень. Даже и переход от классического письма к СМС-кам не есть существенное изменение. Существенных изменений парадигмы мышления было очень мало. Это появление великих религий, новых политических течений, некоторых революций...

-Оk, тогда почему время от времени нам нужно менять схемы интерпретации?

-Потому что они составляют в определенные моментах группы власти, которые не так уж невинны, как кажется на первый взгляд. К примеру, актуальная схема, "паттерн" для интерпретации коммунизма – далеко не сама невинность. Это схема "старого врага" и победителя. Если посмотрим на ее генеалогию, то увидим  интересные моменты. Она появляется в определенный период, в определенной зоне с хорошо определенными целями. Это не означает, что она не содержит истины, вот только навязанная ею "историческая действительность" может не иметь ничего общего (скажем, с объективной) исторической действительностью. Если продолжить в том же духе, то возможно, что следующее поколение будет думать, будто в этом пространстве обитали существа, которые дышали огнем, ели на завтрак мясо «буржуев» и пили кровь "аристократов". Эти "невинные" схемы время от времени должны взрываться. Это более гигиенично для наших умов. Интеллектуалы - это вид интересных шаманов, опасных, но нужных. Они производят вирусы, но и их антидоты. Они могут так зашаманить, что увидишь монстриков или Крепость Солнца.

-Хорошо, что вспомнил о наркотиках... как обстоят дела с ними? Ты им уделяешь отдельную площадь в книге?

-Нужна  глава о наркотиках? Сразу захочешь поговорить и об аргументах небытия Чаушеску. Не все, что видишь, существует на самом деле. И, кстати, это одна из моих любимых тем: я на самом деле могу доказать, что он не существовал...

- Почему – не существовал? Мы выдумали и Чаушеску, как сильный наркотик? 

-Да,  Чаушеску - это метафорический продукт румынской культуры и политики, так что он хорошо ладит с галюциногенными субстанциями... С наркотиками же вообще буду краток, потому что над этой главой я еще должен поработать. Мне уже давно интересно, каким образом определенный тип общества вырабатывает определенный тип "отключения" и "противостояния". В первой книге я говорил, что "построить коммунизм без алкоголя - все равно что делать капитализм без рекламы". Я заметил, что многие меня цитируют, лишь когда им нужен рецепт коктейля. Прикольно конечно, но проблема алкоголя меня интересует лишь как социальный и политический анализ. В новой книге я посвящаю несколько глав отношению общества коммунистического типа к алкоголю и упоминаю там и о наркотиках. Вывод, к которому прихожу, не окончательный. Его можно сформулировать так: насколько общество искусственнее, настолько искусственнее и техники, а также  вещества для отключения искусственнее . (Я считаю искусственной, например, культуру). Традиционным обществам соответствует алкоголь. Коммунистическим и классическим капиталистическим обществам соответствует алкоголь, но с добавлением искусственных ингредиентов, потому что это более искусственные общества, по сравнению с классическими. Капитализму финансового типа, имеющему более сложную технологию, подходят наркотики как метод и форма отключения.

Мы говорим о практике большого масштаба, не о маргинальных наркотиках. Почему модифицируются эти формы потребления? Не потому что меняется человеческое существо, что появляются мутации, и т.д., а из-за того, что образ жизни и труда уже противоречит времени. Для потребления алкоголя нужно время и для реабилитации организма тоже нужно время. В более старых обществах наркотики потребляли лишь в маргинальных сообществах и в религиях, то есть, в более искусственных зонах.

Ритуал потребления алкоголя требует более долгого времени. Это время может быть выиграно, когда работаешь на заводе, но никак на Wall Street. Невообразимо много пить и играть на бирже. Сегодняшний нематериальный труд, которым мы гордимся, предусматривает скорость, нехватку времени, чрезмерный динамизм. Ни у кого уже нет времени "бухать" по три часа в день в каком-то баре, а утром еще час похмеляться. Наркотики - более быстрая форма отключения. И отрезвление, с помощью некоторых веществ, тоже быстро происходит. Правда, наркотики быстро истощают. Однако, общество имеет заместительные детали. В случае с молодыми людьми, даже, если у них нет работы,  потребление наркотиков связано с абсолютно той же проблемой отношения времени и действия: у них другая музыка, другие ритмы, другие игры, нежели у молодежи старого режима. Ты не можешь слушать house, развлекаться последними компьютерными играми и употреблять алкоголь. Ты уже в пространстве наркотиков. Вся культура "депрессии" и фармацевтические ингредиенты типа Prozac глубоко связаны с этими механизмами.

-Подводя черту,  хочу спросить, над чем ты сейчас работаешь?

-Мои проекты делятся на две категории: книги, которые хочу написать и теоретическо-практические проекты. Здесь больше идей. Вместе с несколькими друзьями хотим в скором времени создать он-лайн платформу для дискуссий на важные, как нам кажется, темы.  Мы соберем живой народ, вампиров, партизан, все существ с периферии - и ночной, и дневной. Я еще работаю над организацией Международного фестиваля литературы вместе с Оаной Бока и Богданом Стэнеску (www.filb.ro),  а весной подключусь к организации Дней румынской литературы в Кишиневе. В Москве я вовлечен в большой культурный проект. Помогаю Космину Манолеску поставить на ноги биржу художественной резидентуры. Эти проекты мне нравятся, я занимаюсь ими с удовольствием. Я болен каким-то христианско-просветительским синдромом: верю в коллективное добро и в "просвещение масс".

В том что касается книг, над которыми, работаю... тут сложнее. Никогда не знаю, что точно выйдет. Сейчас работаю над книгой о будущем, как заново учиться мечтать и верить в утопии, как порвать грани. У меня в работе еще несколько книг, но о них я не хочу говорить. Вы узнаете о них, если они появятся.