В которой повествуется о том, что режимы коммунистические основываются на языке, а режимы капиталистические на деньгах, почему ГУЛАГ не то же самое, что и Освенцим, почему первый ближе к Церкви, а второй к банку и почему при коммунизме критиковать можно, а при капитализме нельзя.

Дорогой Василий Андреевич!

С огромным удовольствием прочитал твое послание. Помимо твоего юмора и иронии, которыми я восхищен, ты затронул, по-моему, чрезвычайно важный вопрос. Меня интересовали отношения интеллигентов, диссидентов, бюрократов с советским государством. Заинтересовало даже отношение заключенных к старому режиму, но никогда не думал об этой прослойке общества, особенно, в предложенном тобою ключе. То, что ты написал про спекулянтов, заставило меня задуматься. Ты вводишь в дискуссию способ прочтения и интерпретации коммунистического режима, а также и критику этого режима. Открывая новую перспективу, ты исподволь намекаешь, что тоталитарный режим не был «столь уж тотальным» и особенно, ты подвергаешь тонкой критике диссидентский дискурс. Утверждаешь, что в долгосрочной перспективе диссидентский дискурс потерпел поражение, тогда как подрывной дискурс спекулянтов и мелких аферистов вышел победителем при старом режиме и особенно при переходе к новому режиму. Думаю, что не многие обрадуются, если ты обнародуешь подобные идеи, но так как ты придерживаешься мнения, что текст не содержащий доли риска является обычным товаром, склонен думать, что ты осознаешь какую ответственность берешь на себя и с какой опасность связаны эти строки. Как бы то ни было, эти идеи стоят того, чтобы о них потолковать.

Сейчас, в самом деле, я вижу, что написанное тобой имеет много общих идей с историей нашего друга Эстета, который как раз выпустил замечательную книгу. Не знаю, получил ли ты ее. В отличие от твоего текста, который благодаря присутствию героя Ильфа и Петрова, очень художественный, его книга чисто теоретическая.

Его тезис, совпадающий местами с мнением многих специалистов в данной области, звучит приблизительно так. Во-первых, если говорить о коммунистическом проекте, надо исходить из того, что его целью является подчинение экономического политическому. В подобной системе суверенной является политика и никоим образом экономика. Во-вторых, утверждает он, надо знать, что средой политической системы является язык, в то время как экономическая система имеет средой деньги. Следовательно, политическое зиждется на словах, фразах, декретах, аргументах, программах на языке одним словом, тогда как экономическое зиждется на цифрах и деньгах. Наш друг спрашивает себя, чем была Октябрьская революция? С этой точки зрения она была своего рода речевым поротом (linguistic turn) где произошел переход общества из денежной среды в среду языковую.  Из этого проистекают все последствия.

Здесь очень важны отношения между государством и его гражданами. От того как построено государство зависят и его отношения с гражданами. При коммунистических режимах все держалось на постулатах, указах, директивах. В капиталистическом мире язык теряет свою силу. Он, конечно же, не исчезает, но обретает другое значение и другую функцию. Он становится финансовым инструментом и обретает экономическую функцию. Поскольку он общается со своими гражданами лишь посредством цифр и денег, капиталистический режим, по сути, глух и нем. Подобное государство взаимодействует со своими гражданами через карточки, фактуры, и особенно налоги. При таких формах общения язык становится ненужным. Он имеет чисто эстетический, функциональный, коммерческий характер, и не более того.

Отсюда и разные роли интеллектуалов в этих двух системах. В коммунистической системе их роль значительна, поскольку они единственная группа, которая наделена авторитетом в области институционализации языка – государственного инструмента власти. Они создавали столь необходимые режиму тексты. Повествование власти, которым государство навязывало себя. При коммунизме интеллектуал легитимировал Власть или ставил ее вне закона. В капиталистической системе ценность интеллектуала чисто техническая и он становится скорее неким членом коммерческого общества, в котором все продается и покупается. Между банкиром банка X, дилером по продаже автомобилей Y и преподавателем из университета Z нет никакой разницы, поскольку каждый, по сути, что-то продает – деньги, автомобили, знания или тексты. Тексты и язык становятся равнозначными товарами, которые подчиняются правилам рынка. Ореол, статус и власть интеллектуала коммунистического периода, исчезли, и в новом капиталистическом обществе ему ничего не остается, как послушно стать за прилавок, рядом с остальными членами общества. Это очень болезненные истины, особенно для нашего поколения, привыкшего к употреблению властных слов и текстов. Я принадлежу к поколению, в котором даже молчание обладало силой, потому что она является частью языка. Сейчас, почти все наше поколение, у которого  презрение к деньгам чуть ли не биологическое, неимоверно страдаем по тем временам, в которых наши творения носили политический характер, и мы относились к сфере власти и были ее частью. Теперь наши творения «ломаного гроша не стоят» или идут по рыночной цене. По этой причине многие из нас стали очень консервативными, а часть обратилась к религии. Это отнюдь не случайность. Многие из нас хотели бы воссоздать государство, которое можно было бы выразить словесно, а не сосчитать. По своей сути сталинское государство очень близко к государству религиозному, а сталинские интеллектуалы очень близки к  консерваторам старого покроя. Сталинские интеллектуалы гораздо ближе к святым отцам первоначальной Церкви, к патристике и средневековым интеллектуалам, которые посредством текстов пытались создать «град Божий». Платоновский «Чевенгур» - этот «Город Солнца» по своему способу всеобщего строительства очень близок к «граду Божьему». Все мы чистокровные «сталинисты» и нас обуревает безумная тоска по тем временам.

Попытка поставить на одну доску коммунизм и фашизм, кажется мне большой ошибкой. Разумеется, оба режима тоталитарны, абсурдны и жестоки, однако фашизм, сожалею, что вынужден это говорить, гораздо ближе к капитализму. Фашизм родственен капитализму по своей метрической, математической логике. Если капитализм производится деньгами, которые, как было сказано, можно сосчитать, фашизм опирается на «генетику» и идеологизированную «биологию» основанных на измерениях. В фашисткой науке и биологии «еврей» это «биологическая» сущность , которая может быть точно измерена и установлена, и которая отличается от «арийца». Таким образом, для «чистокровного арийца», «еврей» это не культурная, а биологическая сущность. «Евреем» не становишься, им рождаешься, то же самое и «ариец», но два избранных народа не очень-то могут сосуществовать. От этого биологического «естества» можно избавиться только путем полного физического уничтожения. Фашистские концентрационные лагеря ставили целью полный контроль над «природой», а значит ликвидацию неполноценных с точки зрения «природы» – евреев, цыган, инвалидов, гомосексуалов, негров, коммунистов и пр.

В коммунистической идеологии «коммунист» и «враг народа» – это сущности не «природные», а «культурные»  «Коммунистом» или «врагом народа» становишься, в них «обращаешься». В этом плане процесс сродни религиозному. Поскольку «враг» не является «природной» данностью, его можно «перевоспитать» или «обратить в истинную веру».  Коммунизм, теоретически, предоставляет «шанс», поскольку он основывается на том, что личность, это культурная данность, а не  биологическая. Однако, было бы большой ошибкой, думать, что данный «шанс» упрощает ситуацию. Шанс на «обращение» путем «перевоспитания» ситуацию чаще всего осложняет. Быть «товарищем» или «врагом» - это культурная данность, которая основывалась на слове, на языке и дискурсе и создавала бесконечные возможности интерпретации. Достаточно было одного слова, одной фразы, а иногда и простого молчания, чтобы из «товарищей» перейти в разряд «врагов народа». При коммунизме был создан механизм, который порождал до бесконечности все новые и новые значения и интерпретации, которые могли тебя вознести по официальной иерархической лестнице, но могли и низвергнуть в преисподнюю исправительно-трудовых лагерей. А здесь, как уже было сказано, дела еще более осложнялись. Именно то обстоятельство, что конечной целью ГУЛАГа было «перевоспитание», а не уничтожение, как в фашистских концлагерях, «шанс» перевоспитания создавал возможность нескончаемого страдания, как по времени, так и в плане возможностей. Система располагала достаточным временем, ресурсами и возможностями для «перевоспитания». Страдание в ГУЛАГе было бесконечным, поскольку не было ограничено ни временем, ни четкими правилами, ни интерпретацией, ГУЛАГ не знал предела интерпретациям, и все это вело к бесконечным и бесчисленным формам страдания.

Здесь надо сказать об одной очень важной вещи, о которой сейчас почти никто не хочет слышать и признавать, что единственным государством, где критика действует эффективно и по настоящему, этого же мнения придерживается Эстет – это государство коммунистического типа.  Я утверждаю, что и в религиозных государствах тоже, поскольку оба основываются на языке. Ереси возможны лишь там, где уже установились каноны веры. Государство, основанное на дискурсе, на языке может быть демонтировано тем же инструментом. Язык, это та среда, в которой учреждается и в которой растворяется государство данного типа.

Идея о том, что коммунистическая система рухнула по причине своей экономической несостоятельности не что иное, как дешевая пропаганда новой Власти, вся сила которой зиждется на деньгах. Система наподобие коммунистической или религиозной не может рухнуть по экономическим причинам, поскольку, как уже было сказано, она строится не на экономике, а на политике.  Сколько государств коммунистического типа потерпели экономическое банкротство и все еще существуют? Чтобы государство подобного типа исчезло необходимо политическое, а не экономическое решение. В этом отношении СССР пример совершенный – исчез в результате написания одной фразы.

А как мы действуем при этом режиме, в котором живем? Как мы его критикуем? Как мы его изменяем? Абсурдно думать, что если ты будешь создавать критические тексты, сможешь оказать дестабилизирующее влияние. Они были эффективными при коммунистических режимах, а сейчас, как уже было отмечено, система превращает твои тексты в товар. Никакая критика, никакому протесту не удается достигнуть желаемого результата, а играют лишь коммерческую роль. Эта ситуация является большим вызовом для нас и данная проблема пока нам не по зубам. Как говорит наш общий добрый знакомый:  с благополучным вас возвращением в XIX век. Итак, начинаем все сначала, но может более умудренные опытом. Далеко не случайно, что единственная критика, которую боится и на которую реагирует новая идеология – это терроризм. Что хотят сказать террористы, каково их послание и почему они избрали этот путь – вот вопросы, на которые нам предстоит найти ответы. Русские анархисты XIX века так же пошли этим путем, правда, в совсем ином историческом контексте. Яснее ясного, что нынешние террористы являются смешанным продуктом двух миров – того из которого они вышли и того в котором они действуют. Они  пытаются наладить кровавый и потому неосуществимый диалог  с власть предержащими. Это скорее форма реакции на эту власть, так же, как диссиденты были реакцией на власть коммунистическую. Для нас важно понять причины его породившие и что они на самом деле хотят передать, поскольку официальное прочтение терроризма, предложенное новыми политруками, ничуть не лучше того прочтения, которое предлагал Кремль в отношении диссидентского движения. Эта очень трудная, не поддающаяся дешифровке и притом деликатная проблема, поскольку на кону жизнь очень многих невинных людей. Впрочем, как всегда, чем выше у генералов звание, тем дальше они от линии фронта, а на передовой погибают те, которые толком и не понимают, почему и как они там оказались.

Может стоит этот вопрос обсудить более обстоятельно.  На этом остановлюсь.

 С дружеским приветом, твой А. И.

P.S. После того, как закончил свое письмо, у меня состоялась беседа с одной хорошей приятельницей, которая проводит исследование по «валютчикам». Во время беседы я понял, что «валюта» является тем понятием, которое может  отлично проиллюстрировать твою историю о «языке системы». Предосторожность, которую советское государство проявляло по отношению к «иностранным деньгам» была экономической или политической?  Концепция валюты и контроль, установленный за ней, подтверждают

 выдвинутую тобой теорию. Она ее наглядно демонстрирует. В самом деле, в советском государстве «валюта» имела не экономическую, а строго политическую, идеологическую ценность. Что такое «валюта» для советского государства? Это символ капиталистического мира, кровь враждебной системы, это сам язык этой системы. В СССР, в сущности, с валютой нечего было делать. Держать валюту означало, заключать союз с врагом. Не нужно рассматривать валюту как экономическую категорию, чтобы понять суть и механизм, коммунистической системы, поскольку она ничего общего с экономикой не имела.  Концепция «валюты» почти идентична понятиям «деньги» и «богатство» в христианстве. Почему? Здесь, ты оказался прав – потому что обе системы работают с политическим, то есть системой построенной на языке. «Валюта», «богатство» относятся к иному миру, это язык «мира грешного», язык «врага», поэтому, дабы соблюсти свою «чистоту»,  не надо пользоваться подобными символами. Когда  делаешь переливание «чужой» крови, переносишь и душу «другого». При коммунизме понятие «валюты» имеет глубокий религиозный смысл. Как христианство не может исчезнуть, скажем, от бедности, так и коммунизм не может пасть от нехватки денег. Коммунизм, как и христианство, погибает по причине «потери веры». «Валюта» может разрушить только те системы, в которых она выполняет экономическую функцию, но никак не политическую.

Коммунизм скончался в тот момент, когда слова уже ничего не говорили, они не могли больше сообщать смысл идеологическому кредо, поскольку потеряли свое значение, а чтобы избавиться от этого мира бессмысленных звуков, издаешь указ об аннулировании системы.  В то время как коммунизм можно отменить одной фразой, что, в сущности, и произошло, капитализм словами и фразами нельзя даже потревожить, поскольку здесь у языка другие функции. Капитализм можно подвергнуть тяжелым испытаниям только в тот момент, когда «валюта» - его язык теряет - свое значение, то есть «финансовая система» - официальный язык системы переживает инфляцию, до полной утраты смысла.

Глава V: http://www.enews.md/articles/view/127/

 Глава VI: http://www.enews.md/articles/view/145/

Глава VII: http://www.enews.md/articles/view/150/

Глава VIII: http://www.enews.md/articles/view/180/