В которой речь пойдет cнова о диссидентах, которые иногда становятся самым сталинистским крылом коммунистического режима, и еще в ней говорится о том, как ложка может поставить под сомнение даже такое произведение как «Архипелаг ГУЛАГ»

Дорогой Василий Андреевич!


Пишу тебе из Берлина, где только что прочел лекцию о диссидентах. Мне кажется, что и на этот раз удалось подлить масла в огонь. По мне «Сибирь плачет», как я понял из реакции многих присутствующих выдающихся лиц. Весьма их понимаю: как бы мы не ненавидели Сталина и не боролись с ним, сколько бы мы не задыхались воздухом сталинской эпохи и ГУЛАГа, мы все, внутренне, остались сталинистами. Пристально вглядевшись в их глаза, в ответ на мои слова я прочел единственную мысль, заученную у Иосифа Виссарионовича: «Не мешало бы ему, малость перевоспитаться».

Коль скоро затронули эту тему, попытаюсь изложить вкратце идеи моего выступления. Итак, снова о диссидентах. Существуют, по моему мнению, три, самое большее четыре типа диссидентов, которые можно проиллюстрировать известными из истории коммунизма, примерами. Первый тип, который можно назвать «искренним социалистом». Примеров множество, но самым известным остается Андрей Дмитриевич Сахаров. Они ясно видят все злоупотребления и искажения режима, но продолжают верить в «социализм с человеческим лицом», в его ценности и борятся против злоупотреблений, отстаивая «незапятнанность дела», которому остаются верны. Это чистые диссиденты, невероятно наивные и потрясающе искренние, которые до конца верили в идеалы. Они критиковали режим, но беззаветно служили своей стране. Циничные политические машинерии, «прошлые» и «настоящие» использовали их в своих интересах самым бессовестным образом. Для нас они остались прекрасным, достойным уважения, воспоминанием.

Второй тип – это радикальный диссидент, который борется с коммунистическим режимом, которому он придает всеобъемлющее значение: коммунизм это воплощение Зла на земле. Коммунистическая система для него – абсолютное зло. В своих действиях этот диссидент руководствуется чисто сталинской логикой, он чистый сталинист, поскольку мыслит категориями банальной дуалистической логики: друг или враг, добро или зло. Совершенным образцом подобного типа является Владимир Буковский. Человек радикально настроенный, отчаянной отваги, который, однако, не может проводить простых различий и понять политический механизм, который иногда сложнее, чем ему представляется. Зачастую он становится сторонником единственного мнения: сокрушает «тотальное зло», легитимируя иногда, помимо своей воли, «тотальное добро».

Третий тип диссидента, ваш покорный слуга, который действовал, как получилось. Мой выбор состоял в том, что я всегда плыл против течения, быть постоянным диссидентом, невзирая на системы, раздражать и беспокоить. Приходилось иногда выступать против прежних своих взглядов. В этом смысле я вполне согласен с твоей позицией, когда ты утверждаешь, что по отношению к власти у интеллигента есть два выбора – быть придворным или ссыльным интеллигентом. Я выбрал ссылку – по отношению к любой политической власти. Быть ссыльным, уже своего рода критика.

Можно назвать и четвертый тип диссидента, вернее, способ использования диссидентства, о чем мы говорили и раньше. Речь идет об Александре Солженицыне. Критика, которой он подверг режим в своей повести «Один день из жизни Ивана Денисовича» ничем не острее, чем секретный доклад Н. С. Хрущева на ХХ съезде партии. В этой повести, далеко не самом значительном его творении, он всего лишь заменил деревянный, неотесанный язык Хрущева, на язык образный, художественный, который несравним, по длительности и силе воздействия.

Солженицын, покинув страну и оказавшись в эмиграции, воспроизводит, по сути, тот же критический механизм, но уже в западном контексте. Западную критику коммунизма, с ее сильными и слабыми сторонами, язык которой также весьма непластичен, на язык «Архипелага ГУЛАГ». Мы имеем, в этом случае, дело не с «реальным» описанием или с тем, что Солженицын думает о ГУЛАГе и коммунизме, а с повестью о том, что думают о коммунизме и ГУЛАГе западные люди. Коммунистическая реальность и западный дискурс, об этой самой реальности – это, все-таки, две разные вещи. В какой мере «Архипелаг ГУЛАГ» отражает действительный ГУЛАГ. В большой мере, сказал бы я. Не следует, однако, забывать, что «Архипелаг» - это критика, а не описание реальности, а критика всегда права: критика коммунизма капиталистами так же верна, как и коммунистическая критика в адрес капитализма. Поэтому, чтобы ее понять, надо ее преодолеть.

В искренность и невинность дискурсов властных и идеологических структур, я не верю. Поэтому считаю своим долгом подвергать все сомнению. Солженицын, блестящий пример того, как происходит перевод языков и менее явно идеологии, и в особенности, способ их применения. Каждый раз история повторяется. Сегодня, мы все яснее видим, как ее переписывают в угоду победителям. Истина, историческая действительность в различных ее ипостасях мало кому нужна, поскольку победители уже вынесли вердикт. Приговор победителей – это предустановленная ими истина. В этом для нас нет ничего страшного, поскольку мы руководствуемся теми же принципами: победителей, кто бы они ни были, должно критиковать и высмеивать.

Возвращаясь к Солженицыну, считаю, что его форма диссидентства нужна хотя бы потому, что подобного рода демарш делает возможным диалог. Две антагонистические политические системы – капитализм и коммунизм ведут диалог через диссидентов. Происходит, одновременно, важный двойной феномен. Демарш этот, напоминают жителям Восточного блока, что о них думают на Западе, а Западу напоминает о его долге перед Другим, даже если этот Другой, ему враг. Диссиденты, это сообщающиеся сосуды двух систем, которые указывает на равный жидкий уровень идеологии.

Раз мы уже затронули эту тему, то нельзя не сказать об особом случае диссидентства о великом несправедливо забытом – Варламе Шаламове. Все говорят о вышеупомянутых, позабыв про первого великого диссидента, о том, кто написал самую значительную книгу о ГУЛАГе, и который, как я считаю, лучше всех понимал это явление. История его, хорошо тебе известная, потрясает. Его «Колымские рассказы» непревзойденный образец понимания и истолкования концентрационного лагеря, остающийся недосягаемым для всех последующих. Повседневная жизнь ГУЛАГа, этого проклятого места, повествуется им как жизнь обыденная, без идеологической ненависти.

Шаламов относится к той категории людей (весьма немногочисленных) которые были осуждены не за борьбу с коммунистическим режимом, а за его поддержку. Речь, конечно же, идет о иной форме поддержи, нежели официально принятой. В подобную же западню попался и я. Он боролся против сталинского «уклона» и за возврат к «ленинской линии». Будучи студентом, он размножал и распространял по городу знаменитый документ, известный как «завещание Ленина», из которого вытекало, что партией должен был руководить не Сталин. За это был арестован и осужден. В лагерях провел самые страшные годы режима (30-е – 40-е -50-е гг.), в самом ужасном географическом регионе, на знаменитой Колыме, где не нужна была даже охрана – природа сама охраняла заключенных. С Колымы некуда было бежать – в какую бы сторону не побежал, сгинул бы прежде, чем добраться до первой населенной людьми местности. Колыма – это мир за пределами человечества, край, оторванный от человеческой географии, откуда не было спасения:

«Эх, Колыма, Колыма
Чудная планета.
Девять месяцев - зима,
Остальное - лето».

 Семнадцать лет отсидел в лагерях и работал на золотых приисках – жестокое наказание, от которого лишь смерть избавляла. Этот бесчеловечный опыт мы находим в его знаменитых «Колымских рассказах». Биографию его нет нужды напоминать, ты ее отлично знаешь. Важно то, что он начал писать раньше Солженицына, несмотря на то, что официально опубликовали гораздо позже, книга ходила в самиздате и была известна. Шаламов нас предостерегает: «То, что видел, человек не должен видеть и даже знать».

Когда появилась книга Солженицына «Один день из жизни Ивана Денисовича» Варлам Тихонович ее прочитал и написал Александру Исаевичу одобрительное письмо. Автор «Колымских рассказов» находит хвалебные слова и отмечает, что Солженицыну удалось создать убедительный роман с подлинными персонажами – хорошее свидетельство о том, что произошло в те годы. Однако, как говорим мы, русские, есть «одно маленькое «но»». Именно с этого простого «но» разгорается между ними скандал и начинается их ссора.

Шаламов отмечает банальную, можем сказать, деталь, которая его раздражает. Что же заметил Шаламов? Заключенные, в повести «Один день из жизни Ивана Денисовича» баланду хлебают ложкой. Первый знаток гулаговской жизни, Шаламов спросил Солженицына: «Откуда взялась в ГУЛАГе ложка?» Почему же, так важна эта ложка? Суть ГУЛАГа ложка, естественно, не меняет. С ложкой или без, он остается таким же. Но возникающая в тексте ложка может значительно изменить смысл послания. Тут Шаламов поднимает фундаментальный вопрос, связанный с основной идеей повести Солженицына: подлинное свидетельство о концентрационных лагерях. Шаламов, практически, обвиняет Солженицына в том, что его повесть, или скорее, «рассказанный им ГУЛАГ», как он говорит «ненастоящий». Простая ложка является доказательством этой «неправды». Его опыт старого лагерника доказывает, что в лагере ложка, вещь ненужная. Не пользуются в ГУЛАГе ложкой.

Отмеченная в тексте, эта банальная ложка может извратить свидетельство. Упрек, адресованный Шаламовым Солженицыну, это проблема, которая терзает его самого и является основной заботой всех тех, кто пишет о лагерях. Как рассказать, как перевести и передать, как засвидетельствовать пережитое в ГУЛАГЕ, не исказив истину и действительность? – таков его главный вопрос.

Это очень важный, но деликатный субъект. Шаламов считает, что «Один день из жизни Ивана Денисовича» искажает послание ГУЛАГА, поскольку знает (по собственному опыту) что ложке там не место. Таким образом, Шаламова очень раздражает у Солженицына то, как он пытается рассказать и передать ГУЛАГ. Последний имеет поползновение создать настоящий Полный толковый словарь ГУЛАГа, в котором были бы точные детали, точные разъяснения, точные правила, точные и окончательные смыслы и понятия. Именно этого избегает Шаламов в своих произведениях и подход Солженицына его раздражает. Он не считает возможным написать Толковый словарь ГУЛАГа, поскольку это значило бы монополизировать его смысл. Когда Солженицын размахивает перед всем миром Толковым словарем ГУЛАГа, пытаясь объяснить все и вся, Шаламов предостерегает и указывает ему на ложку. Гулаговская «ложка» может менять не только ситуации, но и смыслы, а это уже гораздо серьезнее.

В Солженицыне и других писателях с подобным подходом, его кроме того раздражало в громадной степени то, как он из простого свидетеля ГУЛАГа превращался в «подлинного свидетеля» с нимбом «единственного», «пророка» и «учителя» и владеет монополией на «истинное свидетельство» и на право нести его «толпе». Роль «гулаговского евангелиста» Шаламов презирал. Почему? Потому что Шаламов уверен – единственная адекватная ГУЛАГу реальность – это смерть. Выжить в ГУЛАГе, выйти оттуда живым, по Шаламову, несовместимо с самой сутью ГУЛАГа, в его понимании. О смерти нельзя рассказывать, злоупотребляя словами и значениями, вдаваясь в подробности, поскольку язык принадлежит живым.

Подлинные, настоящие свидетели, которые могли бы поведать правду о ГУЛАГе, это не живые, а мертвые. Они единственные настоящие свидетели ГУЛАГа, но они безгласны. Мне кажется, что под конец жизни, Шаламов винил себя за то, что выжил в лагерях, став, таким образом, ненастоящим свидетелем. Постоянно боялся того, что его свидетельство и мытарства не так поймут и дурно используют. Когда на Западе, без его ведома вышла написанная им книга, он гневно осудил этот поступок, заявив, что его используют в непонятной ему игре, которую он не принимает. Солженицына он назвал «аферистом» и «графоманом». Предчувствовал, куда ветер дует. Он не захотел участвовать ни в каких властных единоборствах, идеологических стратегиях, ни в чьих играх. Он не стал на сторону ни одного из победителей, за что был исключен из диссидентской «элиты». Умер он, как и подобает настоящему советскому диссиденту, «сумасшедшим»». Такие люди встречаются все реже.

На этом заканчиваю.

Обнимемся, и выпьем стакан вина за Варлама Шаламова

Твой А. И.

Глава IV: http://www.enews.md/articles/view/119/

Глава V: http://www.enews.md/articles/view/127/

 Глава VI: http://www.enews.md/articles/view/145/

Глава VII: http://www.enews.md/articles/view/150/

Глава VIII: http://www.enews.md/articles/view/180/

Глава IX: http://www.enews.md/articles/view/237/

Глава Х: http://www.enews.md/articles/view/252/

Глава XI: http://www.enews.md/articles/view/282/

Глава XII: http://www.enews.md/articles/view/307/

Глава XIII: http://www.enews.md/articles/view/334/

Глава XIV: http://www.enews.md/articles/view/346/